Дорога в плену. Часть 3: Почему муниципальная собственность стала делом частных переговоров.
Интервью с представителем инициативной группы, добивающейся обеспечения свободного проезда по муниципальной дороге в Орджоникидзевском районе Уфы.
Муниципальная дорога длиной всего 453 метра оказалась в центре спора, который вовлек городскую администрацию, арендатора земельного участка, промышленное предприятие и прокуратуру. На бумаге все просто: дорога принадлежит городу и предназначена для общего пользования. На практике же ее судьба зависит от переплетения ведомственных трактовок, молчаливых пауз на совещаниях и решений, которые принимаются без выезда на место.
Этот конфликт стал не столько спором о проезде, сколько демонстрацией того, как устроены реальные отношения вокруг публичных ресурсов — кто их описывает, кто ими распоряжается и кто в итоге отвечает за них.
Мы поговорили с представителем инициативной группы Юрием Ивановым, которая добивается беспрепятственного проезда по муниципальной дороге. Разговор получился не о транспорте, а о том, как в городе формируется «правда» и что происходит, когда за нее приходится бороться.
— Это всего 453 метра — не федеральная трасса, не магистраль. Почему именно этот участок стал для вас точкой приложения усилий? Что в нем оказалось важнее, чем просто проезд?
— Это обычный участок, да 453 метра. Но на него сейчас проецируется целая система противоречий — между бумажным и фактическим, между правом и интересами, между будущими проектами и настоящей жизнью. Мы защищаем не просто дорогу. Мы защищаем право на предсказуемость. Когда вы едете на работу, вы не должны зависеть от чьего-то «может быть». Эта дорога — единственный маршрут, по которому сотрудники предприятия и местные жители могут добраться до нужных объектов. Ее закрытие превращает логистику в лотерею.
— Вы ссылаетесь на кадастровые данные, в которых дорога значится как муниципальная. Но как вы объясняете то, что при юридически ясной ситуации город не использует это право активно? В чем здесь, по-вашему, механизм бездействия?
— Согласно кадастру, дорога — объект муниципальной собственности. Это не чья-то ведомственная территория, не временный проезд, а полноценная дорога общего пользования. В письмах администрация это не отрицает. Но при этом контроль над проездом оказался у арендатора, потому что земля вдоль дороги была сдана в аренду, а земля под дорогой не оформлена. Это юридический конфликт: земля в аренде, а дорога — вне гражданского оборота. И именно город, как правообладатель, должен был бы действовать первым. Механизм бездействия тут в распыленной ответственности. Каждый ведомственный игрок ссылается на другого: «мы не оформляем», «мы не наделены полномочиями», «это не наша зона ответственности».
— В этом деле звучит множество юридических определений — «внутриквартальная», «муниципальная», «общего пользования». Кто, на ваш взгляд, задает тон в этих определениях — закон или чиновничья интерпретация?
— На бумаге есть только один тон: язык закона. Но как только начинается межведомственное общение, появляется интерпретация. Когда Минпром называет дорогу «внутриквартальной», хотя, насколько я понимаю, такого понятия в законодательстве нет, это не ошибка — это попытка снять с дороги публичный статус. Слово «внутриквартальная» — это уже не юридическая техника, это риторика. А риторика — инструмент власти.
— А как вообще устроен выбор того, на какой документ сослаться? Есть ощущение, что одни бумаги берутся в расчет, а другие игнорируются?
— Так и есть. Например, кадастр как будто никто не оспаривает. Но и не исполняет. Представление прокуратуры подтверждает нарушение, но город не торопится устранять его. Проект импортозамещения рассматривается как приоритетный, а наличие дороги в аренде — как незначительный нюанс. Получается, что документ работает не как источник правды, а как аргумент в пользу уже принятого решения.
— Вы были свидетелем совещаний по этой дороге. Что вы вынесли из того, как участники этих встреч вели себя? Это были попытки решить вопрос или скорее избежать прямых формулировок?
— На первом совещании заместитель главы администрации задал абсолютно конкретные вопросы: кто выезжал на место до передачи земли в аренду? Как меняли вид использования? Почему объект муниципальной собственности оказался включен в арендованный участок? Ответов не последовало. Была тишина. И это, пожалуй, показательно. Казалось бы, вот он — момент для прояснения. Но вместо этого — рассеивание фокуса.
— Бывает ли, что ключевые вопросы звучат, но остаются без ответа? Например, о выездах на объект, о статусе земли, об изменении вида ее использования?
— Именно так и было. Эти вопросы прозвучали. Их все услышали. И никто на них не ответил. Они остались висеть в воздухе, как будто говорить об этом неуместно. Это тоже форма действия: молчание может быть столь же эффективным, как и запрет.
-Расскажите, а что говорил представитель арендатора?
— Это было на выездном совещании. Представитель арендатора начал задавать вопросы, явно пытаясь взять инициативу. Он спрашивал про границы участка, про техническое состояние дороги. И тут представитель УЗиО обронила фразу: мол, она знает его по другим делам. После этого вопросов не стало. Я бы не стал это переоценивать, но в воздухе повисло напряжение.
— Как вы интерпретируете ситуацию, в которой проект включают в перечень приоритетных, хотя он фактически не представлен на месте? На какой управленческой модели основано принятие решений, затрагивающих территорию, без личного присутствия и осмотра?
— Это говорит о том, что решение принимается не по результатам обследования, а по формальным признакам. Участок есть? Бумаги совпадают? Тогда даем добро. И только потом выясняется, что на участке есть дорога. Или люди. Или предприятие. Это логика абстрактной отчужденности. Как будто чиновник работает с моделью, а не с городом.
— У вас нет ощущения, что импортозамещение, задуманное как средство укрепления, в данном случае стало инструментом блокировки?
— Да. Это хороший пример, как большая цель заслоняет локальный смысл. Никто не против импортозамещения. Но когда оно используется как щит от конкретных обязательств — это уже подмена. Удобно сказать: у нас стратегический проект, не мешайте. Хотя речь идет всего о дороге, которая нужна сегодня.
— Когда на совещаниях не дают четких ответов, а в протоколах появляются формулировки вроде «проработать», «рассмотреть», «вынести вопрос» — как вы это расцениваете? Это привычная бюрократическая инерция или сознательное избегание ответственности?
— Скорее второе. Эти формулировки создают иллюзию процесса. Но процесс — это не движение. Это часто просто способ не принимать решения. Бюрократия не боится работать. Она боится отвечать. А любое четкое действие — это уже ответственность.
— Почему, по-вашему, прокуратура оказалась единственным органом, который отреагировал быстро и по существу? Что это говорит о текущем устройстве власти?
— Потому что прокуратура — надзорный орган. У нее нет здесь “интереса”, нет риска что-то потерять. Ее задача — выявить нарушение. И в этом смысле она работает честно. А вот собственники, управленцы, арендаторы — все они завязаны в системе взаимных уступок. И каждый ждет, что кто-то другой начнет.
— Вы говорите: «Мы не протестуем, мы спрашиваем». А на кого рассчитан этот вопрос? Кто в этом конфликте должен первым признать: да, дорога открыта для всех, и точка?
— Город. Администрация. Только она обладает правом и полномочиями. Только она может заявить: это наша дорога, и она будет открыта. Мы не просим ни у кого разрешения. Мы просим город воспользоваться собственным правом.
— Какова ваша цель сейчас? Это восстановление статуса дороги, юридическая ясность или демонстрация того, как работает система?
— Все сразу. Юридически статус дороги уже определен. Нужно его просто признать на практике. Но в процессе этого признания проявляется, как устроена система: кто говорит, кто молчит, кто ссылается на вышестоящих. И нам важно это показать. Чтобы в следующий раз дорогу не пришлось спасать.
— Иногда складывается ощущение, что у дороги теперь несколько «режимов существования»: бумажный, фактический, межведомственный. Что из этого реальнее?
— Люди. Люди, которые по ней ездят. Все остальное — попытка описать или ограничить эту реальность. Но дорога существует потому, что ею пользуются. Не потому, что она стоит в кадастре.
— Вы боретесь за дорогу — но в каком смысле? Это борьба за физический объект или за право на непротиворечивую реальность?
— За второе. Мы боремся за то, чтобы бумажная реальность не подменяла фактическую. Чтобы город не играл в слова, а признавал свои же документы. Мы боремся за то, чтобы право не зависело от контекста.
— И если позволите: что в этой истории вас поразило больше всего? Не возмутило, а именно заставило остановиться и переспросить: как вообще мы до такого дошли?
Больше всего поразил, пожалуй, не сам конфликт, а то, как вдруг прозвучало простое и точное напоминание. На одном из совещаний председатель, первый заместитель главы администрации, прямо сказал: если дорога — муниципальная собственность, то именно город должен ею заниматься, а не перекладывать ответственность на арендаторов или инвесторов. Он напомнил чиновникам, что предприниматели не должны тратить время на конфликты и суды — их задача создавать рабочие места. А город, в конце концов, живет за счет НДФЛ — налогов, которые приносят реальные предприятия, а не будущие проекты на бумаге. Это было не обвинение, а трезвая констатация: нельзя требовать от бизнеса роста, если дорога к росту перекрыта.
После этого обсуждение впервые сдвинулось с мертвой точки. От слов — к делу. На выездном заседании, когда все наконец вышли на место и увидели дорогу, было принято конкретное решение: направить 15 декабря кадастровых инженеров, чтобы точно зафиксировать границы дороги и участка. Казалось, это и есть первый шаг — не интерпретировать, а измерять. Не спорить, а увидеть, что есть на самом деле.
Но сегодня — 15 декабря. И инженеров нет. Никто не приехал. Это особенно странно: когда решение прозвучало вслух, при всех, от руководства и осталось без последствий. Подведомственные структуры как будто просто игнорируют его. И это уже не про бюрократию, это про выбор, выполнять или не выполнять. Про то, кто в системе считает себя вправе не действовать, даже когда сказано четко.
И, наверное, на этом фоне особенно остро запомнился один момент. Тишина. Когда на совещании председатель задал прямые вопросы — кто выезжал на место? как оформлялась аренда? почему муниципальная дорога оказалась включена в чужой участок? — в ответ не прозвучало ничего. Не было споров, возражений, попыток оправдаться. Была только пауза. И в этот момент стало ясно: дело не только в самой дороге. А в том, кто сегодня вообще может говорить от имени публичного интереса — и кто предпочитает молчать.
Этот разговор оставляет ощущение, что дорога — лишь повод. Настоящая тема скрыта чуть глубже: кто сегодня имеет право определять реальность муниципальной собственности, как разные органы власти производят несовпадающие версии этой реальности, и как обычные люди сталкиваются с последствиями таких несовпадений.
Прокуратура защищает дорогу, которой владеет город. Чиновники говорят о рабочих местах, но оставляют предприятие зависимым от чужих решений. Инвестпроект призван развивать промышленность, но невольно ограничивает производство, которое работает уже сейчас.
И все это вокруг одной полосы асфальта, которую ежедневно пересекают десятки людей.
Иногда кажется, что муниципальная дорога это тест на то, кто в городе способен не только говорить, но и действовать.
Ответ на этот вопрос пока не дан. Но именно он определит, насколько в Уфе публичное пространство остается действительно публичным.
Руслан Гиндуллин
Ранее по теме:
Дорога в плену. Часть 2: ничейная
.jpg)